Замело, завьюжило к вечеру, занесло с гнилого угла, а оттуда завсегда тучи приходят с буранами зимой, да с грозами и ливнями летом. Катюшка куталась в одеяло и жалась к печке, хотя в избе жарко было натоплено. Дед сидел тут же, рядышком, починяя мотыгу. 

Оно ведь в деревне как? Готовь сани летом, как говорится. На дворе ещё метели, а добрый хозяин уж о весне печётся, норовит всё до ума довести. Баба Уля пекла оладьи у печи. Пышные да румяные, лежали они горкой на тарелке, попыхивая жаром и хвалясь румяным своим боком, обильно сдобренным маслом:

- Попробуй-ка меня, погляди каков я!

- Чтой-то ты, девонька, пригорюнилась нынче, - заметила баба Уля, глядя на внучку.

- Дак Димка-то уехал вчерась, вот и невесело, - ухмыльнулся дед.

- Уж ладно тебе, старый, всё бы язвить, язва ты сибирская, - упрекнула баба Уля и обратилась к внучке, - А ты не приболела ли, Катюшка?

- Нет, бабуль, всё в порядке, я так, из-за непогоды, наверное, да ещё сон сегодня какой-то дурной приснился.

- А ты забыла разве, как я учила-то тебя? Коль плохое что увидишь во сне, так встань с утра к окошку, сон свой расскажи, да шепни три раза: «Куда ночь, туда и сон». И ничего страшное не сбудется.

- Я так и сделала, бабуль, просто грустно как-то на душе, сама не знаю отчего, расскажи нам какую-нибудь историю.

- Дак чего рассказывать-то, уж всё пересказано, - как всегда начала баба Уля.

Но Катя знала , что у бабушки просто такой зачин и скоро будет им новая история. Немного помолчав, баба Уля позвала:

- Айдате-ко чай пить с оладьями, всё готово!

Уже сидя за столом, попивая чай с молоком да макая горяченькие оладьи в вишнёвое варенье, рубиновыми каплями стекающее на блюдечко, баба Уля повела разговор…

- Раз вот какое дело было. Маменька мне моя про него сказывала. Померла на селе старуха. Была она не то, чтобы ведьмой, а так, дурным глазом обладала. Делать-то ничего такого не умела, но уж до чего язык у ей поганой был. Вот как скажет, так и сделается. 

Сидит у дома на завалинке и на всех глядит, люди-то уж и так старались близко не хаживать, лишний раз на глаза не попадаться. Дак ведь как тут не попасться, когда изба её первая в селе стояла, в начале улицы, а по той дороге пастух стадо гонял. Аккурат мимо неё идти надо на луга.

А она в такую рань уж на лавке сидит, глядит. И вот как стадо идёт мимо, так она шепчет что-то, бурчит, потом крикнет пастуху:

- Чтой-то у Зорьки Варькиной ноги больно тонкие, плохая корова это, того и гляди ноги переломятся.

Дак в тот же день корова к водопою спускалась и ногу подвернула, сломала.

В другой раз кричит:

- Конь-то у тебя больно резвой, с такого и упасть недолго!

В тот же день спокойный пастухов конь так взбрыкнул, что улетел пастух и руку сломал, ладно насмерть не зашибся.

И вот так старуха эта всем что-то говорила, а после и случалась с человеком беда. 

- Не язык, а помело — говорили люди. 

Да куда в селе спрячешься? Все на виду живут. Так что бабка та жертву-то себе завсегда находила. Жила она с дочерью и её семьёй. Зять к ним в дом жить пришёл, по тем временам примак вроде. Но они не стеснялись того, мол, как мать оставишь, старая уже, а я у ей одна дочь, кому как не мне за ей глядеть? Дак старуха и их изводила. Даже внукам родным всё что-то бубнила.

А дочери куда деваться, мать ведь, что люди-то на селе скажут. Так и жили, мучались.

Но вот и её срок пришёл. Слегла старуха одним днём и больше уже не вставала. Люди прощаться стали приходить, ведь у нас в деревне как? Хоть и злой человек, и жизнь прожил может так себе, и добра от его никто не видывал, но перед смертью все равны, и деревенские всегда придут в такую минуту, попрощаться, помочь, чем могут. Да и обычно человек-то сам перед концом мягче становится, прощения просит у родных, наказ даёт, детей своих благословляет.

Только не эта старуха. Она как была злой, как собака, так до конца и оставалась таковой. В приходящих соседей плевалась, корчилась, а уж дочь родную и вовсе извела. Потому, хоть и грех так говорить, но когда старуха наконец померла, все вздохнули с облегчением. Похоронили её, всё как положено. Батюшка отпел. Поминальный стол собрали. А о покойном принято или хорошо или никак говорить-то.

Да люди деревенские простые, отходчивые, камня за пазухой не держат, редко злыдни-то попадаются. Ну и конечно вспомнили они и хорошие дела, которые старуха делала. Видать нашлись всё-таки и такие. Вспомнили, как мужа её в лесу деревом задавило, когда по дрова поехал и как она дочь одна растила. В общем, помянули да и разошлись. Дочка с мужем тоже думали, что спокойно теперича заживут. Даже дети по бабушке не скучали. А уж те вовсе чистые души, да и то видать любви от бабушки не видывали.

Вот уж и девятый день справили, и сороковой отвели. И стали люди замечать, что дочка с мужем сами не свои ходят. Вроде и не случилось ничего, а они как болеют будто, бледные, молчаливые, задумчивые. Соседка и пристала к дочке старухиной — скажи да скажи, что с вами такое? Неужто по мамке так тоскуете? А женщина только отмахивается, мол, всё хорошо, так уж, от перемены в жизни, какая-никакая всё же мать была, жалко. Ладно.

А тут мужики избу стали ставить молодожёнам одним на селе. Раньше ведь как, всем селом сбирались и помогали. За несколько дней дом поднимали семье. Ну и муж той женщины тоже пошёл помогать. Да прямо за работой и уснул, на ходу! Так уснул, что со сруба свалился, как не повредил себе чего. Мужики тут и навалились на него, мол, давай рассказывай, что с вами такое происходит, сами не свои ходите с женой. Али мы слепые? Коль беда какая, так поможем чем сможем.

Ну мужик тут и поведал им, как есть.

- Как спать мы ляжем ночью, - говорит, - Так тут же стук в окно раздаётся. В первый-то раз мы выглянули, да чуть было не рехнулись. Там, за окном, тёща моя стоит, как есть живая, в том платье, в котором мы её схоронили. Бледная только очень. А глаза большие, тёмные, злые. Мы давай молитвы читать, все вспомнили, какие знаем. А бабка уж в дверь стучит, хоть бы что ей. Да с такой ли силой дёргает, что дверь того и гляди с петель слетит. Так и стучала до первых петухов. И главное дети спят крепко, будто и не слышат ничего.

На другую ночь мы уже боялись и свет тушить. Оставили лучину на ночь. Только легли, снова в окно стучат. Мы уж теперь не выглядывали. Думали, может уйдёт, коль не выглянем. Где там! Снова, как и вчера, в дверь застучала. После кругом избы принялась ходить да в стены стучать. Так стучит, что аж стены гудят. Страх-то какой, братцы! 

И снова она так до петухов ходила. Мы с женой уж и на погост сходили, и прощения у неё за всё испросили, может обидели чем, и могилку-то подправили, травой обложили. Думали, может как сорок дней пройдёт, так не станет она больше приходить. Нет, уж сороковой день минул, а бабка снова явилась. Мы уже и забыли, когда спали, с ног валимся. Чуть забудешься ночью и всё.

- Что ж вы к батюшке не сходите? - спрашивают мужики.

- Ходили, а как же, - отвечает, - Только ни молитвы, ни вода святая не помогла. Так и ходит бабка по ночам.

Подивились мужики, что сказать не знают, велели ему к ведунье сходить, что в соседнем селе жила. Так мужик и сделал. И вот что ведунья ему сказала, мол, надо у ней спросить для чего пришла, иначе не успокоится она. Что-то её тревожит. Страшно было мужику с женой, но куда деваться. 

И вот ночью, только лишь старуха снова в окно застучала, дочь её поднялась, в окно выглянула да и спрашивает:

- Что тебе, маменька, надобно?

Глянула на неё старуха и говорит:

- Не могу я с этого света уйти, ноги-то у меня связаны!

И пропала тут же.

С утра пошли за батюшкой. Тот противился поначалу, говорил, мол, суеверия это. Да только мужик с женой сказали, мол, от этих суеверий мы сами скоро вслед за ней пойдём, спим по часу за ночь. Согласился батюшка. Пришли на погост, открыли могилу, а там и вправду у бабки ноги-то связаны, забыли развязать в суматохе! Срезали те верёвки и тут же в землю их и прикопали. Да всё обратно закрыли, как было.

И что вы думаете, с той поры перестала старуха по ночам приходить, ушла видать, куда её душеньке положено было.

- Вот как ещё бывает на свете, - закончила свой рассказ баба Уля, - А теперь давайте спать ложиться. Утро вечера мудренее.

Автор –  Елена Воздвиженская